Досье. Заслуженная артистка РФ и Татарстана, лауреат Государственной премии Российской Федерации, актриса театра и кино  Роза Вакильевна Хайруллина родилась 12 сентября 1961 года в Норильске.  Окончила Казанское театральное училище.  Играла на сценах Казанского театре юного зрителя, Театра им. Ленсовета, Самарского академического театра драмы имени М. Горького.  В 1996-м году получила свою первую высшую театральную премию «Золотая маска». В 2009 году была приглашена в труппу Московского театра-студии под руководством Олега Табакова.  Играет на сцене МХТ им. Чехова,   Санкт-Петербургского  театра «Приют Комедианта», театра Наций. На Московском международном кинофестивале 2012 года признана лучшей актрисой за роль ханши Тайдулы в фильме «Орда» режиссёра Андрея Прошкина. За эту же роль в 2013 году получила национальную премию Российской Академии кинематографических искусств «Ника».

   Её участие в любом спектакле, кинофильме делает их событием.  На театральные сцены она выходит Алёшей Карамазовым  Ниной Заречной в «Чайке»  и Мурзавецкой в «Волках и овцах»,  Лира в спектакле « Короле Лир».

  Своей любви к актрисе не скрывает строгий столичный театральный критик Марина Тимашева: «Ей нельзя сказать „не верю“. Нельзя, даже когда она играет вроде бы небольшую роль. Например, Красного Ариэля в „Буре“ Шекспира Цейтлина. Там было четверо Ариэлей, Ариэлей-актёров, равно любящих и ненавидящих своего режиссера — Просперо. Они выполняли все его прихоти, капризы и приказы. Но срывался только один: Красный Ариэль. Роза Хайруллина. Она говорила о свободе как о счастье. Она молила хозяина отпустить её на волю. Несколько секунд,   а какой силы воспоминания! Я пишу и вижу её глаза —  пылающие, чёрные, влюблённые».

   Театроведы  называют актрису уникальной, пронзительной и даже великой. Сама же она таковой себя не считает: «Я только транслирую заложенное  в роль режиссером».

— Роза, авторская композиция  по мотивам трагедии Шекспира, произведениям Ницше, Варлама Шаламова и стихам Пауля Целана Константина Богомолова «Лир», поставленная им как комедия, вызвала неоднозначную реакцию. Вы играете в спектакле главную роль. Как вы относитесь к этой постановке?

— Она мне очень нравится. От начала и до конца. Как нравится всякое талантливое произведение. Разделяю или нет авторские высказывания режиссёра – это уже другое дело.

— Как ощущаете себя в мужском обличии?

— Режиссёр поставил передо мной задачу играть человека. Не мужчину или женщину. И я на неё работала. Играла Человека.

— Вы никогда не оспариваете режиссёрскую концепцию?

— Я не спорю с ним. Или принимаю предложение режиссёра, или не принимаю.  В театре, как в любви – либо выходишь замуж, либо нет. А тратить время на споры – занятие никчёмное.

 — Предложение  Богомолова  было неожиданным?

— Не совсем. В Самарском театре мы с ним работали над  спектаклем «Олеся». Он меня перевёз в Москву. Я рада, что этот человек появился в моей жизни.  Он находит слова, которые помогают мне жить. Ставит мою голову на место. И даёт работу. Веря в меня. Был момент, когда я считала, что не имею права выходить на сцену, потому что не несу в мир радость. А людям её так не хватает!

— У вас есть любимая роль?

— Все любимые. Но есть особая. Буратино.  Играла её в Самаре в спектакле по пьесе Адольфа Яковлевича Шапиро. Она про меня. Про человека, выросшего в нищете и в несправедливом отношении окружающих. Я играла Буратино  от мальчика до столетнего старика. Спектакль не был детским, но дети воспринимали его очень глубоко. Мне рассказывали, что один мальчик после первого акта плакал в туалете и говорил: «У неё сердца не хватит доиграть его».

— В последнее время заговорили о «Буратино» Толстого, как о книге не для детей. Кто-то даже сказал, что это пародия на модель Серебряного века.

— Я так не считаю. Там есть много поучительного и для детей, и для взрослых.  В каждом возрасте открываешь что-то новое.  Толстой это заложил. Только взрослый может понять, что Пьеро — это абсолютный Блок. Мальвина –  Любовь Менделеева. Это их отношения.  «Буратино», которого мы читали совсем юными   —  переложение для детей. Это становится ясно, когда читаешь  недавно вышедшую полную версию сказки. В том виде, в каком её написал Толстой.  Я играла именно такого Буратино. Не доиграла – не изжила его из себя окончательно. Буратино – это диагноз. Надо понять – как жить с этим именем… С именем  мальчика, который первые слёзы познаёт после съеденной луковицы,  и говорит при этом: «Спасибо, вкусно».  Придя впервые в театр, он видит жесткое избиение артистов. Доверился, и испытал на Поле чудес, что такое  предательство. У меня Буратино вешался после этой сцены. Первые ощущения детства забываются.  Но они  очень острые и остаются в подсознании.  70 процентов в  нас, взрослых, — это детство наше. То, что заложено в детстве, остаётся на всю жизнь. Наши правители тоже из детства —  из  не доигранных игр. Мой Буратино говорит, прожив жизнь: «Не хочу этого театра». Он театр воспринимал, как жизнь. И я его так воспринимаю. Каждый человек играет свою жизнь. Главное для взрослых в школе, в театральном кружке, в спортивной секции заниматься с каждым ребёнком индивидуально, уча их быть свободными.  От чужих амбиций, чужого мнения. Внушая каждому, что он – индивидуальность. А у нас, начиная с детского сада, всё нивелируется.

 —  Розу Хайруллину называют актрисой Богомолова. Мне кажется, это  не соответствует вашему  диапазону.

— Я не согласна, что он мой режиссер, а я его актриса. Я тот винтик, который нужен в его спектакле. Ольга Михайловна Яковлева себя обеднила на десятки лет после смерти Эфроса. Актёр должен работать с любым режиссёром. Но  режиссёр берёт актера, который ему нужен. Я не  могу и не хочу всем нравиться.  Я – штучный «товар».

 —  Вы часто берётесь за эпизодические роли в фильмах. Почему?

— Потому что и в них можно раскрыться и помочь режиссёру реализовать его замысел.

— Актрисе без чёткого амплуа, какие роли приносят больше радости – трагедийные или комедийные?

— Разделения у меня нет. Может быть, потому, что радость в жизни мне приносят только роли. Любые. Смысл жизни для меня  — 24 часа в сутки находиться в профессии. В том, что я умею и люблю делать.

— Во время Евпаторийского фестиваля «Земля. Театр. Дети» вы придумали историю, соединившую героев «Вишнёвого сада» и «Буратино».  Неожиданно…Как родилась эта идея? Будет ли она понятна зрителям?

— Я хочу быть  понятой.  Открою вам  тайну. Меня очень волнует в последнее время  потеря человеком себя. Я в этом не исключение, к сожалению. Я себя потеряла.  Этот проект мне нужен, чтобы вернуться к себе. Я хотела бы встретиться с той Розой, которой была когда-то: с надеждами в душе, неотягощённой потерями.

— Что привело вас в театр «Золотой ключик»?

— Не что, а кто. Люди, которые работают здесь ради детей, для детей, открывая для них мир творчества. Дети. Я смотрю им в глаза и разделяю радость, которую они испытывают на сцене даже в самой малюсенькой роли — мышки, червячка… Мне это надо, потому что в  профессии  я стала превращаться в машину. Стала слишком часто идти по наработанному. Я вижу, как у многих столичных актёрство превращается в ремесло. Меня это расстраивает. Иногда даже возникает мысль: и зачем уехала из Самары?..

— Там было интереснее?

— Там я понимала, для чего  выхожу на сцену. Для какого зрителя играю каждый вечер: для человека, который приходит после смены на заводе посмотреть на меня.

— Но в Москве у вас тоже есть свой зритель.

—  Есть. Но он другой. Совсем другой.

— Менее чувствительный в  восприятии?

—  Московские зрители  хотят  шоу. Требуют:  выходи и удивляй.

—  Всюду есть зритель, который идёт на определенных актёров,  на определённых режиссёров, отваживающихся, несмотря на общую тенденцию, гнуть свою линию.

— Правильно, но своих зрителей надо воспитать. Костя Богомолов воспитал целое поколение, которое ходит на него. Но он тоже шёл через  поиски. Прежде всего – себя.

— Чего вам не хватает в нынешнем зрителе?

— Размышления. Я хочу, чтобы зритель работал  вместе со мной. А он хочет только  развлекаться. Театр превратился в потребительский,  «хавальный»,  я бы сказала. Это не значит, что я против, скажем, комедий-положений. Отнюдь. Там могут быть такие размышления… А нынче так получается, что в тексте есть, а не сцене, увы!  Наступило время камеди-клаб. Не моё время.

—  Вспомнилась ваша фраза на церемонии вручения «Ники»: «Степь, спасибо, что ты меня услышала». Степь для вас – сущностное понятие природного естества?

Не только для меня. Для всех. Она есть у каждого. И у театра есть. Но театр эту «степь» потерял. Тайдула для меня  – не просто человек. Она – степь, ветер… Я так её и играла – нечеловеческими средствами. Нюхом. Слепая, она нюхом живёт. А когда к ней возвращается зрение, скачет в степь умирать. Соединяется со степью. Я очень долго шла к этой роли. И теперь она во мне надолго «поселилась».

— Вы как-то сказали, что грань между зрителем и сценой должна стираться, и для этого зритель должен смотреть на сцену как в замочную скважину.  Всегда ли это прилично?

— Я считаю, да. Ради этого приходят люди в театр.  Должен быть момент шока. Зрителю это надо.  Ощущение, которое открывает ему глаза на то, чего не видно в обыденной жизни.

Но тогда стирается грань между приличием и неприличием. Нас в детстве учили: не смотри в замочную скважину, не подсматривай за родителями…

— А мы все равно подсматривали. Вспомните величайший фильм Серджио  Леоне «Однажды в Америке», в котором сквозь эту щёлочку снято всё.  Взглянув через щёлочку можно вернуться к себе. Проверить, подсмотрев за другими, так ли жил  до этого момента.  Когда смотрю фильм с  Де Ниро «Старый Новый год», в котором его герой на вопрос «как ты жил всё это время?» отвечает: «рано ложился спать», начинаю плакать. Жизни тридцатилетней не было. Не это ли страшно: рано ложиться спать…

— Что вам нужно, чтобы приступить к новой роли?

— Стать нулём.

-Стереть память о прошлом?

— Нет…

— Вернуться в изначальное, детское состояние, с открытостью мировосприятия без помех чужого влияния и собственного опыта? Когда каждую минуту можно вписывать в себя что-то новое?

— Да. И не знать, что я Роза Хайруллина, которая сыграла  и  мать Чингисхана, и Мамашу Кураж, и короля Лира… Нет никаких званий, есть я – ноль. Роза Хайруллина. Только так можно обновиться.

— Вы испытываете творческую неудовлетворённость или собственное несовершенство?

— И то и другое. Часто наступают моменты, когда кажется, что сил жить уже нет.  И только встречи с какими-то нужными тебе людьми вытягивают из этого опустошения. Или фильмы. Книги. Музыка. Или вдруг промелькнёт  за окном троллейбуса или машины картинка, и ты ощутишь красоту мироздания. Гармонию природы. Это тоже – бальзам на душу. Тогда собственное несовершенство отходит на второй план.

— Но ведь совершенных людей нет, хотя мы и созданы «по образу и подобию…»

— Мы должны идти к совершенству. Я до него не дошла. И то, что постоянно помню об этом – мой шаг вперёд. А вот творческая неудовлетворённость никуда не девается.  Постоянно думаю, что вот здесь надо было сделать так, а здесь иначе, здесь я  не дотянула.  Это нормально.  Станешь всем доволен – умрёшь для сцены.   Я  у Кости Богомолова просила прощения  после премьеры «Короля Лира» за своё несовершенство. Человеческое и актёрское.  За то, что я не доросла до того, что он от меня хотел.

— И что он вам на это сказал?

— Ничего. И слава Богу.

— Он вам когда-то говорит комплементы?

— Нет. И  слава Богу. Мне их не надо.

— Вы настолько самодостаточны?

— Да. Я о себе знаю больше, чем все остальные.  Больше, чем 33 режиссера, которые буду сидеть в зале и смотреть на меня.

— А как вы относитесь к статьям театроведоведов и критиков?

— Я их не читаю.  У меня нет этой потребности, мне это не интересно.

— Фильмы со своим участием пересматриваете?

— Ни фильмов не смотрю, ни записей спектаклей.

— Как относитесь к призам?

— Получая, говорю «спасибо». Дома храню в коробочках, в которых их вручили.

— Это противоядие от тщеславия?

— Это память о педагоге, который советовал держать под стеклом на рабочем столе (сейчас уже таких нет в домах, а раньше были) фотографии гениальных людей и  по утрам,  глядя на них, осознавать, что всё уже  до нас сделано. И пытаться надо не «переплюнуть», а сделать что-то своё, стремясь, прежде всего, к саморазвитию.  А вот  «Золотой ключик», который мне вручили в Евпатории, поставлю на полку. Как очень дорогой для меня приз. Буду на него смотреть, и помнить глаза детей, получающих воспитание в Театре, сохраняющем высокое значение этого вида искусства.

— Вы заметили вскользь о своём полном несовпадении с миром. Но как же тогда в этом мире жить?

— Как-то живу…

— Но находите же какие-то грани соответствия своей души с душами  людей, с которыми общаетесь?

— С редкими людьми  общаюсь. Я очень  закрытый человек. Дружба у меня  профессиональная, а не чисто человеческая. И общение – на профессиональном уровне. Мне этого достаточно. Я никогда не думала, что когда-нибудь буду выходить на сцену с сыном Олега Ивановича Янковского. Довелось. После премьерного спектакля Филипп сказал: «Это счастье быть с тобой на сцене.  Ты смотришь на меня, и я понимаю, про что играю», Это ли ни счастье для партнёра?  Вообще рядом со мной в последнее время появились люди, своего отношения к которым  не скрываю, говорю, что до них я была сиротой.  Мне  не надо им говорить кто я и что, что  думаю. Они меня «считывают».

— У  вас театр перевешивает кино?

— Вообще всё перевешивает.  Я актриса театра. Но от кино себя не отделяю. Просто в кино и в театре разный способ выражения. Но если ты живой артист, будешь  органично жить и в театре, и в кино.

—  От каких ролей отказываетесь?

— Зная меня,  таких не предлагают.

— А если бы предложили?

— Мне не роль важна, а с кем я работаю. Режиссёр. Актёры.  Случается, две-три фамилии назовут,  я говорю «Спасибо, достаточно» и ухожу.  Не буду называть имени величайшего режиссёра, обладателя всех призов, которые только есть, предложившего мне  у него сняться. Пришла на пробу, и через пятнадцать минут сказала: «не тратте на меня время».

— Обиделся?

— Спросил: вы понимаете, с кем  говорите? Я: «Вы даже не представляете, как я  это понимаю». Вышла на улицу, шёл дождь, я подставила под капли лицо и подумала: « Боже, какой я свободный человек!  Я могу не пойти за этим человеком».

— Дожили до такого, что можете работать с кем хотите?

— Я думаю,  до этого не надо «доживать». Надо сразу определять это для себя.

—  Так было, и когда только приехали в Москву?

— А почему нет? Я же приехала   уже состоявшейся театральной актрисой. И в кино уже сыграла две больше роли у Андрея Эшпая, который нашёл меня в Самаре. Ему  было все равно, где я работаю – в Новосибирске, в Самаре в Нижнем Тагиле. Он сказал:  «Мне нужно это лицо в кадре». С маленького эпизода в фильме «Иван Грозный», в котором он меня снял, началась наша кинематографическая любовь. Потом была вторая картина — «Вуаль Анжелины». У моей героини в ней  изначально  не было слов, и мы с Эшпаем сочинили текст прямо на съёмочной площадке. История,  рассказанная в картине, замечательная!

   — Вернёмся к Евпаторийскому «Золотому ключику».  Чем он  вас притягивает?

— Тем, что не даёт забыть себя.  Одиннадцать лет назад я здесь оставила своё сердце.  Единственный праздник, который я признаю, — праздник общего дела. Как Евпаторийский фестиваль.  Здесь   ощущение праздника не покидает ни на минуту. Здесь я нахожу театр, не утративший своего значения, не потерявшего ноту исповедальности. Здесь есть баланс зрелища и Слова. Слова, о котором мы забыли.  И я воспринимаю это как вызов мне, Розе Хайруллиной, как актрисе. Как в этом мире жить, где  «Звездные войны»  во всю наступают…Для меня важно обрести своё Слово.  Никем до меня непроизнесённое. Обрести свой голос. Своё лицо.  Быть непохожей ни на кого.

— Вы привезли в «Золотой ключик» незаконченную работу по роману Гюнтера Грасса «Жестяной барабан». Зачем?

— Проверить по реакции чуткого зрителя, какого нет в столице, на правильном ли я пути.  Я сделала маленький спектакль про барабан, который необходим юному герою,  чтобы достучаться до Бога, который есть внутри каждого из нас. Для  меня принципиально важно играть этот спектакль не в Москве. Чтобы ветер донёс: она где-то играет спектакль. Это новое для меня дело. А чтобы начать что-то, надо иметь право и мужество  «обнулиться».  Превратиться в никого и в ничто. Здесь я – никто и ничто. Здесь воспримут не мои былые заслуги, а только то, что я сделала на данный момент. Здесь люди очень открытые и неискушённые.  Для вас хочется играть. И вы  даёте  возможность артисту проверять себя. В Москве быть артистом не сложно: сериал – и имя есть. И не важно, какого качества сериал. Ты попадаешь в телевизор и становишься членом  тысяч семей. И никто не рассуждает о мере таланта. Мне этого не надо. Я очень хочу возвратиться  в  «алфавит»,  в те ценности, которые быльём поросли.

— Какие открытия сделали для себя, работая над этим спектаклем?

—  Поняла, что в каждом из нас живёт подросток. И что зло происходит именно тогда, когда кто-то за тебя решает. У меня тоже был  такой момент в жизни, когда решение принимали за меня. Я не задумывалась раньше,  что принятое за меня решение другим человеком влияет  на мою жизнь. Сейчас я это поняла.  Время вспять не перемотать, но я больше не позволю другим людям решать за меня. Этим спектаклем я возвращаюсь к себе, маленькой Розе. В мир, который пах мамой. Мама —   это очень объёмное понятие. Это целый мир, забыв который, забудешь себя.  Чтобы вернуться к себе, надо  понять, в какой из дней своей жизни совершил  ошибку.  Перечеркнуть его и идти дальше.

—  Значит, в истории о мальчике, который не захотел расти, превращаться во взрослого, играете себя?

— Скучен тот актёр, который не играет  себя.

  — Вы вообще не собираетесь показывать этот спектакль в Москве?

— Нет. В Москве его не услышат.  Вообще это пока не совсем спектакль, а только начальная конструкция, над которой мы работаем с режиссёром  Алексеем Френкелем. Сегодняшний спектакль идёт 29 минут. За это время надо рассказать свою жизнь. Было вы вообще гениальным сделать это за пять минут.  Когда закончим спектакль, хочу играть его в Омске, в Новосибирске, в Кёльне, в Дании. Я хочу всё время испытывать себя на новой публике. Мне кажется, именно таким спектаклем можно хоть как-то достучаться до кого-то. Не сегодня, так завтра: этот спектакль может «накрыть» и через неделю, и через месяц.

—  Это не первая ваша работа с  Алексеем Френкелем?

— Театральная – первая. Снялась в его фильме «Моль».

— А как вы познакомились?

— Он пришёл в «Табакерку» со сценарием,  и через 15  минут я поняла, что буду сниматься у этого человека.

—  У меня сложилось впечатление, что  вы в какие-то моменты  воспринимаете жизнь, как поединок.

— Так и есть. И  не в какие-то моменты, а всегда. И не скрываю этого.

 — А можно ли победить жизнь?

— Невозможно.

 — Жизнь —  поединок с уже предсказуемым концом? Без победы?

— Смерть победить нельзя. Об этом нужно помнить. Японцы помнят. И замечательно  живут в гармонии  с собой.  Без нашей суеты. У них покой в душе.

— Актёр – ребёнок в душе? Всё идет от чувства, а не от разума?

— Всегда  должны присутствовать разум и чувства. В гармонии.  У детей есть и разум,  и чувства. Дети-актёры  чётко понимают,  про что они играют. И понимают правила игры. Если это есть – тогда актёр. Независимо от возраста.

— В жизни можно играть, или не нужно?

—  Проигрывать свою жизнь, что делает каждый из нас, и играть в жизни – не одно и то же.  В жизни играть не надо. Для этого есть сцена.  Очень многие заигрываются и превращают жизнь в театр абсурда. А это – страшно.

— По-вашему, что надо играть – человека или состояние?

— Тему надо играть. Король Лир – это тема. Тема родителя. Ради неё я согласилась на  эту роль. Родитель не имеет ни мужского, ни женского рода. У Богомолова Лир – такой родитель. Я понимаю, почему женщин у Кости играют мужчины. У Шекспира женщины – с мужским складом характера. Особенно в Лире. Они руководят всем. От этого режиссёр идёт. Женщина будет актёрски показывать, какая она сильная, крутая. Вы устанете от этого, как зритель. Поэтому женщин у него играют мужчины.

  — Богомолов вам оставляет всё меньше и меньше текста.

— А зачем многословие, когда Лир сказал пару фраз – и всё понятно. Я вообще хочу сыграть роль без текста.

— У вас есть предчувствие роли: предложили, и вы знаете, какой она у вас получится?

— Сразу же. По «запаху».

— Роль  вас ведёт или  вы её?

—  Если очень интересная —  она меня ведёт…  Вы первый человек, который задал мне такой вопрос… Да, нас делают роли. Сам по себе актёр не очень-то интересен.

— Поспорю с вами.   Актёр никогда не сделает роль хорошо, если не родился с актёрским нутром. Вы родились актрисой – это просто неоспоримо.

—  Не заставляйте меня последние волосы вырывать  на голове  от несогласия.

— Но вам ведь ещё  в молодости  режиссёр сказал: «Роза, это твой путь, иди по нему…»

— Это было сказано в Казани, тринадцатилетней  девчонке.  Но чтобы я стала такой, тридцать лет работала. Актрисой делает только труд. Когда я поступила в  училище, маме сказали: «Эта девочка ничего не будет играть». Мама  спросила —  «Почему?» «Какая-то внешность непонятная… Голос непонятный… Для драматического театра не героиня,  ну будет  играть комических  старух».  Мама  пожала плечами: «Ну, хорошо, кто-то же должен и их играть».  Потом мне в театре тоже сказали: «Ты не будешь героинь играть». Когда в Самарский театр пришла в 37 лет, увидела недоумение на лицах:  где метр восемьдесят, роскошные волосы, голос? Кто это?

Три года я положила на то, чтобы стать ведущей актрисой.

Три года бегала в массовках. Просила:  можно на Новый год выйду снежинкой?  Мне  снисходительно  разрешали.  Так было, пока не приехал Адольф Яковлевич Шапиро и не поставил «Мамашу Кураж».  Его пытались отговорить брать  меня на главную роль, на что он ответил: «Мне нужна такая актриса, которая везёт на себе мир. С таким голосом, с таким нутром».  Помню первую свою репетицию в «Табакерке», куда  Богомолов меня привёл. Там тоже напряглись.  На третьей репетиции сказали: «Костя, она же ничего не играет».  И услышали: «В этом  весь кайф».

— А Табаков к вам как отнёсся? Сразу понял или нет?

— Думаю, что сразу. Но виду не показал. Присматривался. Да мне ведь не надо «как относятся».  Я не хочу об этом знать.

— Самодостаточность великое дело, которое дано не каждому. По-моему, вы бы очень комфортно чувствовали себя в античном театре: вы прямо оттуда… Он вам близок?

— Очень!  Прямо очень!

— Как  относитесь к словам, что вы гениальная актриса?

— Никак. Я их отметаю.

— Театр можно назвать учёбой для зрителей?

— Нет.  Театр – это только размышление. Или провокация.

— Но размышления нужны, чтобы сделать какой-то вывод?

— Не обязательно.  Жизнь же это не вывод.

— Ваши роли  — провокация?

— По отношению к себе  – да.  Вечером могу играть Алёшу Карамазова, а утром – хулиганить  в  сериале «Ольга». И зритель видит, что я  актриса не только интеллектуального театра Кости Богомолова, что моё амплуа не умещается ни в какие рамки.

— Есть режиссёры, с которыми хотелось бы поработать?

— Да. Ромео Кастеллуччи, Робер Лепаж, Эймунтас Някрошюс.

— Когда увидим вас снова в Евпатории?

— Надеюсь, получу  приглашение на фестиваль в нынешнем юбилейном для «Золотого ключика» сезоне. Крылья себе приделаю и прилечу, отменив все дела. «Золотой ключик» это какой-то особенный организм. Это часть моей жизни. Вы не поверите, я дни считала, решив привезти сюда спектакль. Здесь особенные люди какие-то, которым еще нужен театр, которые им живут и болеют за него, а не за успех. Это и есть настоящее. Когда видишь таких людей, которые помогают театру выживать вопреки, а не благодаря, понимаешь, что не всё так плохо.

  Людмила ОБУХОВСКАЯ.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here