Главный режиссер Севастопольского академического русского драматического театра Григорий Лифанов — человек с интереснейшей творческой судьбой, колоссальным опытом, юными смеющимися глазами и верой в идеальный театр, в котором у актеров нет вредных привычек, зрители не боятся режиссерской мысли, а на премьеру бежит даже уборщица.

— Григорий Алексеевич, расскажите о своем знакомстве с Севастопольским театром. Каким было первое впечатление и как сложилось, что вас пригласили на пост главного режиссера?

—У меня было два прихода в Севастопольский русский театр. Первое знакомство состоялось 10 лет назад, в 2006 году, когда меня рекомендовали критики для постановки «Осторожно: дети!» на грант Президента России. И как-то так получилось, что у меня сразу возник контакт, любовь с труппой, руководством, театром, городом… И в течение семи лет я каждое лето ездил в Севастополь и ставил спектакли (я тогда преподавал во ВГИКе, и у меня не было возможности выезжать во время учебного года). За этот период нашей плодотворной совместной работы я сделал семь постановок.

Потом в театре начались потрясения. Описывать их я не хочу, потому что это достаточно драматичная история, связанная со сменой директоров, внутренними проблемами и разборками. Директора менялись, приглашали меня возглавить театр, но на том этапе мне это было неинтересно: я понимал, что творческой работы не получится, будут сплошные междоусобицы.

С 2012 по 2015 годы у меня не было связи с этим театром. Новый разговор о совместной работе возник с приходом нынешнего директора, Ирины Николаевны Константиновой. Она позвонила и пригласила меня возродить спектакль, который сняли после восьми лет его жизни на сцене — «Осторожно: дети!». И в июне 2015 года я приехал его восстанавливать — как раз из Екатеринбурга, где только что поставил в ТЮЗе «Шли девчонки по войне». Приехал и… принял достаточно спонтанное решение возглавить Севастопольский театр. Наверное, это особенности моего близнецовского характера (улыбается) — я не всегда и не все совершаю обдуманно.

— А что все-таки побудило принять такое решение?

— Я знал этот театр в лучшие времена, очень хорошо знал труппу. И в 2015 году, когда вернулся в Севастополь, понял, в каком ужасном состоянии находится материально-техническая база, репертуар, увидел грустные глаза актеров… И это очень подействовало на меня, я уже не мог равнодушно приехать-уехать и сказать: «Это ваша жизнь, меня это не касается». Когда я начал восстанавливать «Осторожно: дети!», то понял, что могу быть полезным этому театру, могу вдохнуть в него новый воздух. Когда я встречался с труппой, то сказал: «Я не могу вам гарантировать, что все будет стопроцентно прекрасно и хорошо, удивительно и полный восторг. Но я уверен в том, что я неравнодушно, со всем своим темпераментом, интеллектуальным и профессиональным багажом сделаю все возможное, чтобы направить жизнь театра в другое русло».

Этот год был для всех очень тяжелый, потому что мы работали без выходных. Работали все вместе. Люди, которые работать не хотели или не потянули этот ритм, очень быстро отошли в сторону. И на сегодняшний день я понимаю, что мы — очень работоспособный коллектив, который может решать очень сложные профессиональные задачи.

— Что еще изменилось в театре за этот год?

— Произошли значительные, колоссальные изменения в плане материально-технической базы. Театральная публика Севастополя стала отмечать, какие появились замечательные световые решения, дорогие декорации. Мы стали приглашать художников по костюмам, сценографов, режиссеров из Петербурга, Москвы, Екатеринбурга, и их работа тоже не осталась незамеченной.

Еще в Севастопольский театр вернулись зрители. По нашей статистике их количество за прошедший год выросло в два с половиной раза. Снова стала приходить молодая публика. Мы позиционируем себя как семейный театр, поэтому у нас появился детский репертуар, которого раньше не было. Были новогодние декады, но вы же знаете, что это такое — отыграли, деньги собрали и забыли. А сейчас мы регулярно играем детский репертуар. Это ведь наше будущее: мы должны научить юное поколение ходить в театр. Может быть, когда это поколение вырастет, нас уже не будет — но театр-то будет жить, мы должны об этом помнить. То, что детки приходят с родителями, приносят цветочки — это уже воспитание их как зрителей. Они начинают понимать, что нужно выключать мобильные телефоны, надо приходить заранее, нельзя сидеть в зале в верхней одежде, нельзя шуметь…

За этот год мы попытались выбрать направление работы — и нам кажется, что мы угадали с этим направлением. Еще стояла задача включить цеха и труппу в рабочий процесс. И, что немаловажно — внедрить наш театральный коллектив в единое театральное российское пространство. Театр не выезжал на гастроли и не участвовал в фестивалях очень давно. Важно, что сейчас мы на гастролях в Екатеринбурге, одной из российский театральных столиц; что за короткий период мы стали участниками шести фестивалей, в том числе создали и свой фестиваль; то, что мы создаем севастопольское театральное пространство.

Город вдруг понял, что у него есть интересные театры, которые живут интенсивной жизнью и вовлекают в нее все большее количество участников. И это не просто пришли, купили билет, сели — это постоянные акции, выставки, дискуссионные клубы. Мы заключили договоры со всеми севастопольскими вузами, проводим с ними совместные мероприятия. Например, сейчас работаем над новой площадкой — молодежным культурным центром, под который у нас есть замечательное помещение. Мы участвуем в не приносящих выгоду проектах — таких, как открытый совместно со ВГИКом киноклуб, совместные курсы по подготовке молодой смены актеров и режиссеров театра. У нас кадровый голод — очень нужны помощники режиссера, которые умеют делать все и, самое главное, любят театр. В сущности, помощник режиссера — это тот же самый режиссер, который может с легкостью его заменить. Это тот, кто знает ответы на все вопросы, если приглашенный режиссер-постановщик уезжает; тот, кто ведет паспорт спектакля, тот, кто знает все в этом театре. Воспитать такую молодую, талантливую, может быть, даже жесткую группу профессиональных людей — наша задача.

Плюс, конечно, занимаемся наполнением репертуара. Сейчас задумываемся над тем, какой стиль выбрать, какое направление развивать. И на гастроли в Екатеринбург мы привезли спектакли в абсолютно разной стилистике, чтобы, во-первых, екатеринбургская публика поняла, насколько профессиональна наша труппа, что она может решать разные задачи. А во-вторых, мы просто не боимся заявить, что находимся в поиске стиля. Пока нет какой-то «печати» Севастопольского русского драматического театра. Самое главное, что сейчас мы можем делать постановки с качественными светом, звуком, декорациями, костюмами, режиссурой и актерской работой. А стили могут быть разными, в том числе и те, которые севастопольская публика, сама по себе достаточно консервативная, пока не принимает.

— Севастопольский и екатеринбургский зрители, по вашим ощущениям, отличаются друг от друга?

— Да! Южане всегда эмоциональнее, хотим мы этого или нет. Это во-первых. Во-вторых, севастопольский зритель очень долгое время находился в театральном вакууме. Максимум, кто приезжал — антрепризы: два-три человека со стулом и занавеской, медийное лицо. Это сформировало в театральной публике определенную группу, которая на местные театры не ходила никогда. А сейчас, когда Крым воссоединился с Россией, к нам стали ездить очень хорошие труппы с качественными декорациями. Это и Малый театр, и МХТ, и Белгородский, и Иркутский театры, екатеринбургские труппы… И публика стала меняться, она уже не настолько консервативна. Конечно, по-прежнему любит классику, в том числе поставленную в традиционной манере, но постепенно мы стараемся приучить зрителя к режиссерскому, авангардному театру, где есть не только авторская мысль драматурга, но и авторская мысль режиссера. Это важно.

Вот, к примеру, ваш екатеринбургский зритель — подготовленный: он может посмотреть «Доходное место» Мирзоева и тут же прийти на «Доходное место» Севастопольского русского театра, посмотреть великий театр «Глобус» и пойти на концерт Мишеля Леграна. А Севастополь был из глобального процесса исключен. В этом есть плюсы — публика у нас более доверчивая, более открытая, и все, кто к нам приезжают, говорят: «Боже, какая у вас публика! Теплая!» Знаете, бывает, зритель приходит — мол, давайте, удивите меня, что мы тут не видели? У вашего зрителя такое есть! А там у нас открытая публика, более явные реакции, более радостное восприятие увиденного, всегда очень яркое благодарное приветствие артистов.

Когда я прожил в Севастополе год, у меня появилось ощущение, что я вернулся куда-то в доперестроечное время — из-за взаимоотношений между людьми, чуть советского образа мышления. Когда, если тебе плохо, ты позвонишь кому-то, и вы будете сидеть на кухне до утра… Сейчас мы не знаем, кто у нас на лестничной клетке живет! А там все друг друга знают. И мне, как человеку, жившему в Москве, это иногда  тяжело. Идешь, хочешь побыть один, а к тебе подходят и говорят: «Добрый день! Вчера были у вас на спектакле, вы режиссер, да?» Ты уже не можешь позволить себе быть один. Но с другой стороны, в этом есть и своя прелесть.

Нашим актерам очень полезно почувствовать другую публику. Спектакль «ТодаСё» мы уже сыграли на серпуховского, брянского, калужского, екатеринбургского и севастопольского зрителя. А вот «Осторожно: дети!» мы до Екатеринбурга играли только в Севастополе, и вчера артисты говорят мне: «Реакции были совсем в других местах, нежели раньше!»

— Вчера на пресс-конференции вы сказали, что, став главным режиссером, решили, что в этом театре не будет бедных спектаклей. Почему это так для вас важно?

— Это важно с точки зрения места действия. Все зависит от помещения. Я очень хорошо отношусь к бедному театру, я ведь сам начинал в театре-студии «Театрон» здесь, в Екатеринбурге. Это такие хозрасчетные маленькие театры, в которых актеры играют вокруг двух стульев. Вообще самое главное в театре — это коврик и актер, больше ничего. Но когда твой театр с белыми колоннами, сталинский ампир, стоит на берегу моря, ты входишь в театр и видишь прекрасные орнаменты, в зале — бархатные кресла и хрустальные люстры, то бывает так, что при открытии занавеса волей-неволей возникает внутренний конфликт.

Понимаете, если на сцене написано «Отель “Плаза” 5*», а зритель видит обшарпанные декорации, то все — он уже не доверяет. Или когда по сюжету — медовый месяц в Венеции, а на авансцене лежат четыре ракушки… Все, это моментальное отторжение! Зритель, конечно, идет в театр в первую очередь за эмоцией, но и за картинкой в том числе. Бывает, что нужно показать бедность — но и на бедность нужно потратиться! Я не говорю, что все должно быть в золоте, бархате и блестках, нет. Не в этом смысл, а в том, что сценографические решения не должны быть тривиальными, они должны будить фантазию, воспитывать зрительское восприятие. Раньше в театре экономили на сценографах, на декорациях, на костюмах. Я пересмотрел весь репертуар и увидел: это взято из того спектакля, это из этого, эта этажерка оттуда, а занавеска — оттуда. Как только я вижу что-то подобное — все, я уже не могу смотреть спектакль. Не то чтобы я какой-то чистюля или педантичный человек. Наоборот, на мой взгляд, я достаточно лоялен. Но каждый на своем месте должен на сто процентов выкладываться. Для меня бедный театр — это прежде всего бедная режиссерская мысль, убогая сценографическая мысль, когда театр не заботится о визуальной картинке и о том, что творится в зале.

В театре ведь важно все. Человек открывает входную дверь — и начинается работа по его восприятию спектакля. Контролер нахамил — все, стопроцентного восприятия не будет. Споткнулся о плохо прибитый палас — все. Не работает в туалете кран и нельзя помыть руки — все. Нет зеркала или в буфете предлагают засохший бутерброд с колбасой за 250 рублей — все это действует на восприятие! Вот это я называю бедным театром. Если нам нужен стол, не обязательно делать его из красного дерева. Пусть он будет дешевым, сделанным в нашем цехе — но сделанным так, чтобы зритель поверил: именно за этим столом сидела королева Елизавета. Вот и все. Думаю, за год нам это удалось. Судя по зрительским отзывам, публика наконец-то почувствовала, что приходит в театр.

Конечно, в театре главное — это актер. Все должно быть подчинено тому, чтобы ему было комфортно и интересно, чтобы была возможность работать с разными режиссерами и разными подходами, в разной стилистике, с разными сценографическими решениями. А второй главный человек — зритель. Мы можем сформировать свою публику, и это будет количество, о котором обычно говорит статистика — 10 процентов от общего числа проживающих в регионе. Но мы можем эту цифру увеличить до 25 процентов, потому что угадаем потребности.

Когда я пришел в театр, то тщательно изучил этот вопрос. Мне говорили: антрепризная публика, которая ходит только на медийных людей, никогда к вам не придет. И я предложил сделать спектакль не в классической манере и не по классической литературе, как сам очень люблю. Мы поставили для них «Последний клок»  — уже само название, как видите, не очень тянет на Островского или Достоевского. Это такая интерактивная комедия-триллер, когда зритель вовлекается в принятие решения, кто убийца. И на этот спектакль к нам пошла публика, которая никогда раньше к нам не ходила. А там — потрясающий свет и хореография, абсолютно понятная и очень простая драматургия, незамысловатый сюжет и интерактивное общение с залом, которое требует от актеров невероятного владения профессией. Наши актеры справляются, и у зрителей — восторг. И если сегодня они пришли на «Последний клок», то завтра придут на «Доходное место», «Дядюшкин сон» или «Фантазии Фарятьева». Может быть, им будет тяжело смотреть три часа текста Островского, но они придут. Потому что они уже понимают, что в театре интересно, причем не только тогда, когда на сцену выходит однажды мелькнувшее в сериале лицо.

Для нас важно формирование публики, расширение ее состава. Мне интересно все — например, современная драматургия. Но я понимаю, что не могу заниматься только ей, потому что так мы сузим пространство общения, сделаем театр для конкретной категории зрителей. А мы сделали семейный театр, который дает возможность маневра — можно ставить для детей, подростков, молодежи, старшего поколения, мам-пап, дедушек и бабушек. Надо еще придумать спектакль для беременных! (смеется). Самое главное, чтобы две важнейшие категории — актеры и зрители — имели возможность встретиться. Теперь наши зрители очень часто говорят: «А наши-то актеры еще и получше будут, чем антрепризные!» Патриотизм ведь можно испытывать не только за свой город, страну, но и за свой театр.

— Вот вы сейчас говорили, что актер — главный в театре человек. Есть ли какие-то вещи, которых вы в поведении артистов не потерпите?

— Конечно! Актер — страшно зависимая профессия. Мне очень легко понять этих людей. потому что я сам проработал актером много лет и не смог работать дальше, потому что это профессия абсолютно несвободная, требующая невероятной дисциплины. Театр — дело коллективное, и выпадение одного маленького винтика приводит к тому, что все летит к чертовой матери.

Я терпеть не могу вредные привычки. Не могу представить, чтобы актер пришел на репетицию не то что выпившим, но даже с амбре после вчерашнего вечера. Это так или иначе вызывает отторжение у партнера, а актерская профессия — это профессия партнерская. Очень не люблю необязательных, недисциплинированных актеров — тех, кто может позволить себе не выучить к репетиции текст или не выполнить задание режиссера. Не люблю актеров, которые всего достигли и больше ничего в этой жизни не хотят — мол, вы нам скажите, чего от нас хотите, а мы на премьере покажем. Это на корню пресекаю и просто отказываюсь работать с такими людьми, как в своем театре, так и в других.

Я сталкиваюсь с разными актерами, умею найти к ним подход: у меня большой педагогический театральный опыт, актерское образование за плечами. Это совсем другая категория людей. Вот мы вчера показали спектакль «Осторожно: дети!». Актеры — тоже дети. Они прекрасные, добрые, замечательные — и злые, ужасные, отвратительные. Иногда в какой-то своей жесткости они бывают гораздо хуже взрослых. У них повышенная эмоциональность, завышенные запросы, они капризны и требовательны к себе. С такими мелочами, которые можно назвать профессиональными деформациями, можно мириться, терпеть их, находить какой-то общий язык. А вот вредные привычки, непрофессиональное отношение к делу, усталость, когда люди не уходят, а «доживают», не терплю, потому что актер — это профессия неравнодушных людей.

Вообще в театре равнодушных людей быть не должно. Само собой, главным образом это относится к творческой части. Но я считаю, что в театре и бухгалтер, и плановик, и юрист, и монтировщик, и вахтер должны бежать на премьеру, их должно это интересовать. Когда человек, работающий в театре, говорит мне, что не смотрел ни одного спектакля из репертуара — все, я ставлю на нем крест. Этот человек не должен работать в театре. Это не то место, где можно отбыть с девяти до четырех в своем кабинетике и уйти. Ну как ему объяснить потом, что ткань нужна такая, а не другая, что ее нужно 150 метров, а не 100? Бухгалтер в магазине и бухгалтер в театре — это абсолютно разные профессии. Конечно, больше всего меня задевает, если равнодушные люди встречаются в творческой части. Если я вижу, что человек когда-то поставил на творчестве крест — все, человеку надо уходить. К сожалению, наше законодательство не всегда дает нам возможность расставаться с людьми, с которыми ты не можешь работать. У них всегда есть какие-то невероятные права оставаться и портить жизнь большого творческого коллектива. Это очень грустная история. Мне кажется, все театры от этого страдают.

Театр — это единая труппа. Уборщица может так помыть сцену, что актер упадет и сломает ногу. Если уборщице на это наплевать — она не должна здесь работать. Если администратору все равно, полный зал или нет — он не должен работать в этом театре. Мне нужно видеть, что человек — на своем месте, занимается общим делом, неравнодушный, уставший. Потому что труппа театра — это прежде всего коллектив неравнодушных людей.

Беседовала Дарья Мичурина
Фото: Георгий Сапожников
оригинал материала на сайте: «культура.екатеринбург.рф«

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here